mal_vir

Categories:

детство

детство

Темной декабрьской ночью 1964 года я пришла в этот мир, полный ярких красок и чудес, а также горьких ошибок и непростых испытаний. Мои родители были рады моему появлению. С легкой руки папиного коллеги по кафедре меня нарекли диковинным и странным для региона моего рождения именем - Мальвира. Позже мои родители стали мне объяснять это необходимостью созвучия с именами моих брата и сестры (Эльмурат и Эльмира). А на самом деле вот тут немного раскрыта тайна моего имени.....Как бы там ни было, мое необычное имя было предметом многочисленных обсуждений, насмешек, непонимания, недоумения и восхищения. 

По рассказам очевидцев, я была спокойной и милой малышкой, не доставлявшей особых проблем, как в младенчестве, так и позднее. У меня были пухлые щеки, за которые все так и норовили меня пощипать, а некоторые просто зацеловывали меня до умопомрачения своими слюнявыми ртами (как это воспринималось мною в детстве). Когда дома было много гостей — а было это практически еженедельно — меня просто сажали на большой стол на веранде в окружении моих игрушек и я могла сидеть там часами и играться, не привлекая к себе внимания взрослых, давая им возможность веселиться и радоваться жизни в большой гостиной, дверь в которую была метрах в 7-8 прямо напротив «моего» стола. 

Родители мои — довольно интересные и не очень обычные для своего круга и времени личности, оба добрые и веселые по натуре и высоко ценившие честность и порядочность, они были преподавателями главного университета страны на тот момент: мама преподавала студентам физику, а папа — политическую экономию. Брат и сестра мои — двойняшки, сестра на 20 минут старше брата. Между нами 7 лет разницы. Из своих дедушек и бабушек я застала только мамину маму, но помню ее слабо, так как она умерла, когда мне было 4 года. Информации о моих предках не так много, с ней можно ознакомиться здесь

Мой папа был большим любителем музыки и, несмотря на довольно сложную его жизнь в молодые годы (рано остался без родителей, воевал против Квантунской армии во взятии Харбина в войсках 1-го Дальневосточного фронта в советско-японской войне 1945 и др.), он самучкой освоил игру на гармони, домбре и фортепиано, на слух подбирал мелодии народных песен и попсу тех времен. Когда мне исполнилось 4 года, папа купил старинное немецкое пианино Goetze из красного дерева с подсвечниками. Примерно такое, но красного цвета. 

Сначала папа учил меня сам играть и подбирать на слух разные мелодии. Позже, лет в 5, когда я еще ходила в детский сад, папа нашел для меня педагога, которая приходила к нам и обучала меня игре на фортепиано на дому. В детском саду в младшей группе у нас была нянечка — тетя Аня — родом с Украины, она просила меня сыграть протяжную красивую песню «Ой, Днипро, Днипро!», когда детей забирали из сада родители, а она мыла полы и убиралась, слушая эту песню и вспоминая что-то свое. Несколько раз меня забывали забрать из детсада — по разным причинам — это к тому, что я практически была незаметной в семье в детские годы ))). 

В старшей группе детсада у нас была нянечка Мастура-опа, запомнила я ее сильно потому, что впервые в жизни я видела сильно расстроенную и убитую горем, плачущую на ходу девушку — ее выдавали замуж. У меня тогда случился, наверное, первый в моей жизни когнитивный диссонанс — вроде бы все девушки радуются предстоящей свадьбе, а она почему-то горько рыдала. Противоречие какое-то! А второй подобный диссонанс был в том же возрасте, когда я вдруг узнала то ли из какого-то фильма, то ли из разговоров старших, что до свадьбы целоваться нельзя — я задумалась о том, почему то, что хорошо после свадьбы, недопустимо до свадьбы......

школьные годы

Пришло время идти в школу. У папы был сокурсник — Савранский Вольф Самойлович — который тоже, будучи страстным поклонником музыки, несмотря на университетский диплом по политэкономии, все же пошел по пути удовлетворения запроса своей души (вот он – яркий пример следования своему предназначению, а не конъюнктуре времени) и стал преподавать в музыкальной школе очень интересную и познавательную дисциплину «музыкальная литература». Чтобы проверить наличие у меня музыкального слуха и способностей, папа повел меня к нему, и тот протестировал меня. Вердикт был вынесен — я должна учиться в музыкальной школе.

Школа была не простая, а специализированная — республиканская музыкальная школа-интернат им. Р.М.Глиэра, в которой совмещалось обучение всем обычным предметам, как в обычных школах, так и обучение музыкальному искусству со всеми сопутствующими этому дисциплинами, и обучение длилось долгих 11 лет. В Ташкенте в те годы было всего 2 школы подобного формата и калибра. Школа была платная, что было необычным в те годы. Мои родители выбрали эту, потому что она была близко к дому. А еще там работал наш славный друг, вышеупомянутый Савранский В.С., который с 5 до 11 класса вел у нас свой предмет. 

Что уж говорить? Конечно же, я была вундеркиндом в своем деле. Училась я легко и радостно, заслуженно была круглой отличницей. За мои достижения в учебе и многочисленные награды в разного рода конкурсах юных исполнителей к 5 классу меня освободили от платы за учебу на весь период дальнейшего обучения, чем я, как бы смешно это ни звучало, облегчила бремя своих родителей и внесла свой посильный вклад в экономию бюджета семьи. 

С 1 по 3 класс моей учительницей по музыке была Грин Софья Моисеевна — молодая выпускница Консерватории в тот период, я была гордостью среди ее учеников, потом она ушла в декретный отпуск, а по возвращении из него она вдруг обнаружила, что меня (временно обучавшуюся у другого педагога) не хотят возвращать ей. Было много баталий по этому поводу в кабинете завуча по музработе, отголоски которых долетали и до моих ученических ушей. Мне было все равно, у кого учиться. В итоге моя Грин С.М. сдалась в этой борьбе. И я стала продолжать учиться у Шишлаковой Светланы Алексеевны, которая была родом из Львова, закончила Московскую консерваторию им. Чайковского в классе доцента Даниловой Ангелины Ивановны, которая была эвакуирована из Москвы в Ташкент в годы ВОВ. Она осталась после войны преподавать в Ташкентской консерватории по просьбе руководства последней (а также по совместительству — в нашей школе), и позже переманила приехать на работу в Ташкент свою ученицу Шишлакову С.А. И вот они теперь работали вместе в одной школе. Через год Грин С.М. перешла работать в другую школу. 

Московская исполнительская школа прочно вошла в технику моего обучения, и вскоре я действительно стала звездочкой не только республиканского масштаба, но и всесоюзного. В 1979 году Шишлакова С.А. повезла меня в далекий, пасмурный и холодный Вильнюс на Всесоюзный конкурс молодых пианистов имени Балиса Дварионаса, где я получила свою медаль и звание лауреата конкурса. Тогда же я дала свое первое в жизни интервью Литовскому телевидению. После этого было несколько съемок моих выступлений на ташкентском телевидении, записей исполнения и интервью на радио. Вобщем, ни дать, ни взять - «звя-зда». Меня начали таскать по всем концертам, где надо было засветиться юным дарованиям....

В той же школе я получила свой первый удар несправедливости (с точки зрения отличницы, «звезды», ученицы 6 класса). Этот довольно тяжелый для меня стресс стал первым камнем (в горе из последующих в будущие годы камней), который полетел в мое еще только начавшее формироваться чувство собственного достоинства. Дело было весной. Пришла весть, что к нам в школу приедет делегация из австрийского посольства, и что надо готовить программу концерта для них. Я стояла в коридоре у класса своего педагога по музыке, и «случайно» (как это всегда бывает) услышала разговор завуча и нескольких педагогов при открытой двери в кабинет завуча. Они не видели меня и обсуждали состав участников концерта (национальной и классической музыки). Когда заговорили обо мне, завуч прервал разговор, твердо заявив, что пианистка должна быть обязательно узбечкой, желательно с косичками и в национальном платье. Это был мой первый (и не последний) опыт дискриминации по национальному признаку. Запомнила я его надолго. Наверное, это было нормой со стороны культурно-политических интересов. Но моему юному самолюбию и чувству патриотизма был нанесен первый серьезный удар. Наверное, именно после этого случая я неосознанно начала собирать свои маленькие топорики, с которыми многими годами позже выйду на тропу войны со своей первой родиной в поисках справедливости. 

Это теперь я понимаю, что так делать было нехорошо и неправильно, и что справедливости в нашем человеческом понимании не всегда есть место в наших жизнях. Но тогда мне казалось, что я отстаиваю свое человеческое право быть равной представителям титульной нации, и что мое чувство собственного достоинства не должно грубо и безосновательно попираться. 

Обучение композиции у Зейдмана Бориса Исааковича

С 5 класса я стала ученицей по классу композиции (в нашей школе ученики-желающие-быть-будущими-композиторами были большой редкостью), так как еще с младших классов я иногда сочиняла свои первые маленькие скромные опусы. Это была большая мечта моего папы – чтобы я стала композитором. Наверное, папа имел в виду такого всенародно-любимого композитора, как Шамши Калдаяков. А может, и нет. Моим учителем по композиции был прекрасный педагог и чудесный человек – Борис Исаакович Зейдман. Он начал обучать меня всем премудростям композиторского искусства, среди которых мне особенно не нравилось то, что современная классическая музыка требует обязательного присутствия диссонансных звучаний. Внутри меня нечто сильно сопротивлялось этому требованию. То, что сочиняла я, не предназначалось для концертного исполнения симфоническим оркестром, оно скорее было более приватным и камерным, чем-то близким к этно-энигматическим направлениям в музыке, как я бы это определила сегодня. А в те далекие детские годы я безропотно внимала своему учителю, и в душе понимала, что никогда я не буду писать такую академически выверенную классическую музыку современности, которая мной воспринималась, как занудная и скучная, не красивая и дисгармоничная. К сожалению, проучилась композиции я недолго, в июле 1980 умер мой папа, а в январе 1981 скончался Зейдман Б.И. 

Борис Исаакович был первым, кто подсказал мне, чтобы я поступала учиться в Алматинскую Консерваторию, поскольку он считал (и в этом был абсолютно прав!), что мою музыку с  этническими элементами не будут никогда исполнять в Узбекистане, и что обязательно надо ехать учиться дальше и жить в Казахстан. 

Позже, когда в 11 классе передо мной встал вопрос – в какую консерваторию поступать? – одним из аргументов в пользу Алматинской консерватории было то, что я могу там закончить 2 факультета – фортепианный и композиторский - одновременно. 

                                                                            «Прекрасные люди — не автобусы, 

                                                                и следующий не придет через 10 минут»

                                                                          (из сериала «Аббатство Даунтон»)

Знакомство с Аубакировым Яхией Аубакировичем

Однажды в середине 1970-х проездом из Алма-аты куда-то (в те годы ташкентский аэропорт был довольно крупным узловым портом, как сейчас называют авиа-хабом) у нас дома в гостях был очень интересный дядечка, который оказался папиным коллегой, другом и они, к тому же, еще занимались одной научной темой. Он был очень высокого роста, добрым, но со строгим взглядом. В те годы, когда я играла на пианино дома, обычно никто меня не критиковал и не делал замечаний. А этот добрый дядя запомнился мне еще и тем, что когда меня, как обычно, попросили сесть за пианино и сыграть что-нибудь, он сделал мне замечание – конечно же, по-доброму, по-отечески – что эту народную песню надо играть гораздо медленнее, чем играю я. Я была почему-то сильно впечатлена! И запомнила его на всю жизнь.

Знакомство с Жанией Аубакировой в 1982

Как выяснится несколькими годами позже, у того доброго дядечки из предыдущего абзаца была дочь, которая училась в Московской госконсерватории по классу фортепиано. И зовут ее Жания. Она в 1982  участвовала в отборочном туре Международного конкурса имени П.И.Чайковского, который проходил в Ташкенте. А мы, ученики серьезных музыкальных школ (специализированных, имеется в виду) в обязательном порядке слушали всех участников на всех турах такого крутого конкурса. И вот однажды, в тот день, когда Жания отыграла свою программу на конкурсе, после перерыва она пересела в зрительный зал, а я подсела к ней поближе и заговорила первая с ней. Я с детской непосредственностью и неподдельным интересом сказала ей, что знаю ее папу, что он у нас в гостях бывал. Она удивилась моему появлению, еще больше удивилась моим словам, но ей некуда было от меня деваться, и так произошло наше с ней знакомство, и началась наша с ней многолетняя дружба. 

Позже, в 1980-х, когда мы с ней будем ехать в московском метро (я была тогда уже студенткой МГУ), глядя на меня грустящую и немного депрессивную, она скажет мне слова, которые навсегда успокоят мои сомнения в правильности выбора профессии: «на музыканта хорошо учиться, но работать музыкантом – это очень сложное и трудное дело». Эти ее слова надолго и глубоко осели в моей памяти. Думаю, что мои АХ и те, кто занимается сборкой сценариев наших жизнепротеканий, намеренно подстраивали и организовывали этот момент, потому что он действительно был очень важным в формировании моего дальнейшего мироощущения.   

Еще примечателен такой момент. Оказывается, отец Жании весьма специфически оценивал ее профессию музыканта – он считал странным и ненужным заставлять людей приходить на ее концерты и слушать, как она играет в свое удовольствие – и должна признаться, я тоже разделяю это мнение Яхии Аубакировича.  Был период, в основном в детстве, когда мне казалось, что люди связанные с искусством настолько возвышенны и чисты, что являются почти что небожителями. Повзрослев и узнав многое из закулисной жизни музыкантов и других служителей искусства, я поняла, что ничто человеческое им не чуждо, и этот небесный флер сошел с моих представлений о людях искусства и их творчестве. Все-таки для меня лично имеет значение – что за человек на сцене, и какой он делает посыл в зал, где сидят сотни слушателей. Об остальном просто промолчу. Это мое мнение и ничего более. 

Невероятно, но меня с отцом Жании связывает еще такой пункт – со слов Жании, ее папе (также как и мне) на протяжении всей его жизни часто снился повторяющийся сон — что экзамен скоро по музыке, а я даже наизусть ноты своей программы не знаю, и даже с листа прочитать их не могу. До того момента, как я узнала от Жании, что ее отцу снится повторяющийся сон с таким же сюжетом, я относилась к таким снам, как отзвукам моего музыкального прошлого. Но ведь папа Жании вовсе не был музыкантом! И ему снились такие же сны с такими же сюжетами. Значит, этот сюжет носит какой-то более широкий смысл, нежели просто отголосок моего детства. 

Консерватории

Осенью 1982 мы с мамой стали обдумывать, в какую консерваторию мне лучше поступать летом следующего года. Пока вариантов было 2 – ташкентская и алматинская. Я была, как «Витязь на распутье». 

витязь на распутье

Решили, что на зимних школьных каникулах надо слетать на прослушивание в Алматинскую. Так и сделали. В Алматинской консерватории Жания помогла мне попасть на прослушивание к тогдашней завкафедрой фортепиано Коган Еве (отчества не помню), которая довольно хорошо оценила мою игру. Было решено, что я буду поступать в эту консерваторию. 

Весной 1983 в мою школу пришла «разнарядка» из Министерства образования – надо выбрать кандидатуру из выпускников 1983 для поступления по республиканской квоте в Ленинградскую консерваторию. Руководство школы решило отправить меня. Третья опция в моих вариантах выбора появилась по независящим от меня причинам и по обстоятельствам непреодолимой силы. Пришлось ехать. На кону стояла честь республики)))). Мне было странно и уже заранее боязно сдавать там экзамены – потому что по тем временам (не знаю, как обстоит дело сейчас) разница в московской и ленинградской исполнительских школах была настолько существенной, что у меня практически не было, как я считала, шансов. 

витязь на распутье читает послание из тонких миров

Мы с мамой полетели в Ленинград в конце июня, потому что вступительные экзамены начинались там в июле. Мама готовила мне салатики и гуляла по Питеру, пока я готовилась к экзаменам и наяривала на роялях в классах консерватории, на которых, возможно, когда-то играли сами Антон Рубинштейн, Сергей Рахманинов, П.И.Чайковский. 

санкт-петербургская консерватория

Меня переполняли в тот период чувства сопричастности и прикосновения к великому таинству Храма музыки, когда я спускалась и поднималась по потертым мраморным ступенькам лестниц, играла «пробно» на рояле в Концертном зале перед последним этапом вступительных экзаменов, со стен которого на меня с портретов смотрели все Великие. К моему большому удивлению, вступительный экзамен в этой консерватории был поделен на 3 этапа: «проверка слуха» - угадать аккорд, чтение с листа, и исполнение своей программы из 5 произведений. Я была не готова психологически к такому развернутому варианту экзамена. Конкурс был нешуточный – 15 человек (из всех 15 республик СССР) на 1 место. Я морально была готова сойти с дистанции уже на первых этапах. Однако, несмотря на мое пораженческое настроение, я дошла до 3 этапа, когда из 15 осталось всего 3 абитуриента, включая меня. 

                                                                   О, наслажденье скользить по краю,
                                                            Замрите, ангелы, смотрите, я играю,
                                                           Моих грехов разбор оставьте до поры,
                                                                                   Вы оцените красоту игры. 

                                                                                         (песня Остапа Бендера)

На последнем этапе со мной приключился курьезный случай, о котором я обязательно должна написать здесь. Во время исполнения виртуозного этюда Шопена моя левая рука почему-то вдруг начала играть ровно в 2 раза быстрее, чем правая. Это было ясно слышно не только мне. Я, ни на мгновение не останавливаясь, продолжала играть и одновременно обдумывала, что бы такое предпринять и как бы сделать так, чтобы плавно перейти к нормальной игре. В голове стремительно успела промелькнуть мысль о том, что уж после такого «ляпа» меня точно сейчас же остановят и прогонят со сцены и с экзамена. Однако меня и не думали останавливать! Как выяснилось позже (из текста сопроводительной записки к моему экзаменационному листу), экзаменационная комиссия, конечно же, заметила мою «странную» игру, и с интересом стала наблюдать, чем же все закончится, и как я выйду из столь затруднительной ситуации. Тем временем, я каким-то невообразимым и непостижимым для меня самой способом как-то умудрилась плавненько перейти в левой руке к нормальному ритму и с какого-то удачно подобранного момента обе руки стали играть, как положено. При этом помню, что ни один мускул на моем лице не дрогнул, и неискушенный слушатель мог так ничего и не понять, что на сцене происходит форменное безобразие – так надругаться над текстом Шопена )))). Кстати, в той самой вышеупомянутой сопроводительной записке к экзаменационному листу было написано, что я «виртуозно владею техникой игры, артистична на сцене, весьма находчива и изобретательна, перспективна в качестве концертирующего пианиста». Таких похвал в свой адрес я, разумеется, даже не ожидала. И честно говоря, такая высокая оценка моей московской исполнительской школы со стороны экзаменаторов – «конкурентов» и последователей ленинградской школы – ну просто окрылила меня, а моя самооценка взлетела до самого купола Исаакиевского Собора. 

исаакиевский собор

И тут же мне хочется упомянуть еще один курьезный случай, связанный с моей т.н. «концертной деятельностью». Дело было во времена моего студенчества в МГУ, на 3 или 4 курсе, не помню точно. Между факультетами МГУ периодически устраивали конкурсы художественной самодеятельности среди студентов и преподавателей университета. У нас на курсе бросили клич «Кто хочет и может принять участие за честь факультета?» Мои сокурсницы стали подталкивать меня к участию. А я подумала: почему бы и нет? Я решила сыграть один из Этюдов-картин Рахманинова – довольно сложный технически, но зато яркий и страстный. Дело оставалось за малым – вспомнить ноты, дать пальцам обрести былую «игривость» и техническую мощь, и найти подходящее концертное платье, которого у меня не было. Настал день конкурса. Объявили мой выход. Я в ярком алом длинном шелковом платье, как Любовь Шевцова из «Молодой гвардии», села за рояль на сцене и каааааааак сыграла Рахманинова. Один из членов Жюри во время моей игры был настолько удивлен и восхищен, что не выдержал и почти вскрикнул (это со слов моих однокурсниц, сидевших в зале недалеко от Жюри): «Да у нее даже слух есть!» …. Это тоже был комплимент в мой адрес, который запал в память и до сих пор смешит и греет душу.   

Чем дело кончилось? К сожалению (а скорее всего, к счастью), консерватория могла принять в студенты только 1 из нас троих, дошедших до 3 этапа экзаменов. И это была не я. Надо отдать должное – ректор Консерватории В.Чернушенко лично встретился с нами тремя, и объяснил причину, по которой мы не можем быть зачислены все трое в том году, но сердечно пригласил нас (оставшихся двоих) приехать поступать в следующем году, и не по республиканской квоте, а на общих основаниях, сказал, что так у нас будет больше шансов на поступление. И так, с поникшей головой (из-за «непоступления»), но с высокой оценкой такой представительной (там были знаменитые музыканты и профессора) экзаменационной комиссии я вернулась в Ташкент, где стала думу думать – как быть, что делать и делать ли вообще. 

и так бывает!

Был вариант – поступить на факультет психологии в ТашГУ, но в тот год прием был только на узбекский поток. Этот вариант отпал сразу. Ждать следующего года, чтобы снова попробовать поступить в какую-нибудь из консерваторий – терять год и после тяжелых 5 лет обучения обрести профессию, которая сможет ли меня прокормить по жизни? На семейном совете было решено, что надо поступать на экономический факультет и становиться, как папа и брат, политэкономом. И я не пожалела впоследствии о таком выборе. 

это тоже витязь на распутье и это тоже вариант

Так закончилось мое детство. 

Error

default userpic

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.