mal_vir

Да здравствуют "задающие вопросы"!

ДОРОГИЕ ДРУЗЬЯ!

После стольких лет публикации всеми любимой классики мы были очень удивлены, узнав, что у «Чайки» есть продолжение – никогда прежде не публиковавшаяся четвертая часть! С нетерпением ждали текст – и он нас не разочаровал. Итак, с радостью предлагаем вашему вниманию первое полное издание «Чайки Джонатан Ливингстон».

Наслаждайтесь!

Ваша «София»

                         Истинному Джонатану – Чайке, живущей в каждом из нас…

Originally published by Scribner, a division of Simon & Schuster Inc.

Copyright © 1970 by Sabryna A. Bach

Copyright renewed © 1998 by Sabryna A. Bach

New material copyright © 2014 by Sabryna A. Bach

© Владислав Ерко, иллюстрации, 2004, 2014

© ООО Издательство «София», 2014

* * *

Часть четвертая

В течение нескольких лет после того, как Джонатан исчез с пляжей Стаи, здесь оказалось самое странное сообщество птиц, когда-либо обитавшее на Земле. Многие по-настоящему прониклись его учением, так что теперь юная чайка, летящая спиной вниз или отрабатывающая мертвую петлю, стала зрелищем столь же обыденным, как и дряхлая чайка, которая отказалась открыть глаза и узреть красоту полета и в надежде разжиться куском размокшего хлеба продолжала нудно летать по прямой, высматривая рыбачьи лодки.

Чайка Флетчер Линд и другие воспитанники Джонатана неустанно совершали дальние миссионерские путешествия и вскоре распространили его учение о полете и о свободе среди всех стай на побережье.

В те дни происходило нечто удивительное. Ученики Флетчера, а также ученики его учеников летали столь безупречно и радостно, как не летал никто прежде. Тут и там можно было видеть птиц, которые выполняли фигуры высшего пилотажа лучше, чем Флетчер, а порой даже лучше самого Джонатана. Кривая обучения наиболее увлеченных чаек круто взмывала вверх вопреки любым стандартным графикам. То и дело появлялись ученики, настолько уверенно преодолевающие любые ограничения, что им становилось тесно на этой Земле – и они, подобно Джонатану, просто исчезали.

* * *

Настал золотой век… на какое-то время.

Толпы чаек теснились вокруг Флетчера, желая прикоснуться к Тому, Кто прикасался к Чайке Джонатану – птице, которую теперь стали обожествлять. Напрасно Флетчер твердил, что Джонатан был такой же чайкой, как все, просто он много учился – и то же самое могут делать все остальные.

Соплеменники ходили за Флетчером по пятам, желая услышать в точности те слова, что говорил Джонатан, увидеть точное повторение его жестов, узнать о нем каждую мелочь… Чем больше они допытывались о пустяках, тем больше это коробило Флетчера. Если раньше всех интересовала практическая сторона учения… тренировки, свободный, быстрый и величественный полет в бескрайнем небе… то теперь чайки стали отлынивать от трудной работы, зато с безумной жаждой в глазах слушали легенды о Джонатане – так члены какого-нибудь фан-клуба ловят каждое слово о своем идоле.

– О Птица Флетчер, – спрашивали они, – сказал ли Джонатан Великолепный: «Мы воистину – мысли Великой Чайки…» – либо же он говорил: «Мы фактически – мысли Великой Чайки…»?

– Называйте меня Флетчер. Просто Чайка Флетчер, – отвечал он, опасаясь, как бы птицы не навесили на него титула. – И не все ли равно, какое слово он использовал? Верно и то, и другое; мы – мысли Великой Чайки…

Но он понимал, что такой вариант им не по душе. Чайкам казалось, что наставник просто уклоняется от ответа.

– Птица Флетчер, когда Божественная Птица Джонатан шел на взлет, делал ли он один шаг навстречу ветру… или два?

Прежде чем он успевал откорректировать первый вопрос, кто-нибудь выстреливал второй.

– Птица Флетчер, какие глаза были у Святой Птицы Джонатана – серые или золотистые? – это спросила чайка с серыми глазами – ей было до боли важно получить однозначный ответ.

– Не знаю! Да забудь ты о цвете его глаз! Пусть у него были… ну хоть пурпурные глаза! Какая разница? Важно, что он пришел рассказать нам о возможности полета – для полета же нужно только проснуться и отбросить досужую болтовню о цвете глаз! А сейчас смотри – я покажу вам, как выполнять штопорную бочку.

Но большинству чаек лень было отрабатывать такую сложную фигуру, и они полетели домой с мыслью: «У Великого были Пурпурные Глаза… не такие, как у меня, и не такие, как у любой другой чайки из когда-либо живших».

С годами изменились и сами занятия. Прежде это были вольные поэмы полета, перемежавшиеся тихими, спокойными беседами о Джонатане до и после урока. Теперь же все выродилось в бесконечные истовые пляжные проповеди о Божественном, а летной практикой уже почти никто не занимался.

Флетчер и другие ученики Джонатана были вначале озадачены, затем попытались исправить ситуацию. Они сердились на перемены в поведении соплеменников и старались жестко стоять на своем, но ничего изменить уже не могли. Их чтили – хуже того, преклонялись передними, – но больше уже не слушали и ничему не учились. Чаек, занимающихся летной практикой, становилось все меньше и меньше.

Один за другим уходили Изначальные Ученики, оставляя после себя холодные мертвые тела. Стая эти тела подбирала и устраивала пышные слезливые похороны, погребая усопших под огромными галечными курганами, – и прежде, чем добавить на кучу свой камешек, каждая чайка с убийственной серьезностью произносила траурную речь. Эти курганы стали святилищами. Считалось, что всякая чайка, желающая обрести Единство, должна обязательно положить туда камень и сказать что-то скорбное.

Никто не знал, что такое Единство, но ведь и так понятно, что это очень серьезная и глубокая штука – и любая чайка, задающая вопросы, тем самым выставляет себя полной дурой.

Всем известно, что такое Единство, и твои шансы обрести его тем выше, чем более красивый камешек ты возложишь на могилу Птицы Мартина.

Флетчер ушел последним. Это произошло во время долгого одиночного полета – самого безупречного и прекрасного во всей его жизни. Тело Флетчера исчезло во время вертикальной медленной бочки – фигуры, которую он отрабатывал еще с дней своего знакомства с Чайкой Джонатаном… Причем в момент своего исчезновения он никуда не бросал никаких камешков и не медитировал на афоризмы о Единстве. Просто растворился в совершенстве собственного полета.

Когда Флетчер не вернулся на пляж в течение следующей недели – просто пропал без вести, – Стаей ненадолго овладели растерянность и испуг. Но затем птицы собрались вместе и определились в отношении того, что произошло.

Было объявлено, что Птицу Флетчера видели в окружении Первых Семи Учеников. Все они стояли на скале, которая отныне будет именоваться Утесом Единства. Затем облака над ними расступились и явилась Великая Птица, Чайка Джонатан Ливингстон собственной персоной. Облаченный в царственные перья и златые раковины, с венцом из драгоценной гальки на челе – одежды эти символизируют небо, и море, и ветер, и землю, – он призвал Флетчера на Берег Единства, и тот волшебным образом вознесся в ореоле священных лучей, после чего облака вновь сомкнулись под величественный хор потусторонних чаячьих голосов.

Так что курган из гальки на Утесе Единства, посвященный светлейшей памяти Птицы Флетчера,  стал самой большой кучей камней на всех берегах нашей планеты. Подобные же курганы возведены повсюду – но то лишь ритуальные подражания.

Каждый вторник после обеда вся Стая собиралась вокруг кучи, чтобы послушать предания о чудесах, совершенных Птицей Джонатаном Ливингстоном и его Одаренными Божественными Учениками. Никто больше не занимался полетами сверх прожиточного минимума – что же касается этих сугубо утилитарных полетов, то они обросли новыми странными обычаями.

Например, самые почтенные птицы стали летать с веточками в клювах – символом их статуса. Чем больше и тяжелее ветвь, тем больший вес имеет чайка в Стае. Чем крупнее ветвь, тем более продвинутым считают летуна. Лишь немногие члены сообщества заметили, что, таская с собой тяжелые и неудобные ветви, эти набожные чайки лишь делают себя неуклюжими в полете.

Символом Джонатана сделался округлый камень. Со временем ту же роль стали выполнять любые старые камни. Самый неудачный символ для обозначения птицы, которая пришла в мир, чтобы учить других радости полета, – но, по-видимому, никто этого не замечал. Во всяком случае, никто из авторитетов Стаи.

По вторникам любые полеты прекращались и бесчисленные толпы собирались на берегу, чтобы послушать декламацию в исполнении Официально Одобренного Ученика. За считанные годы этот речитатив спрессовался в гранитную догму: «О-Джонатак-Птак-Велика-Чайка-Еди- нак-помилуй-нас-ничтожных-как-песчаные-блохи…» И в том же духе часами – каждый вторник.

В среде Одобренных признаком высочайшего совершенства почиталось умение выпаливать текст без остановки, так что отдельных слов было уже не различить. Некоторые дерзкие чайки шептались между собой, что весь этот шум не имеет ни малейшего смысла изначально, хотя порой кому-то и удается вычленить одно-два слова из общего звукового потока.

Вдоль всего побережья стали появляться выклеванные из песчаника статуи Джонатана с большими грустными глазами из пурпурных ракушек. Их устанавливали возле всех курганов – и похоронных, и ритуальных, – чтобы устраивать возле них церемонии поклонения – церемонии, еще более громоздкие, чем символизирующие их камни.

Менее чем за две сотни лет почти все компоненты учения самого Джонатана были изъяты из повседневной практики путем простого провозглашения, что они священны и непостижимы для обычных чаек, ничтожных-как-песчаные-блохи. Со временем ритуалы и церемонии, нагромоздившиеся вокруг имени Чайки Джонатана, превратились в предмет нездоровой одержимости.

Любая мыслящая чайка старалась прокладывать свои маршруты в воздухе таким образом, чтобы даже близко не подлетать к курганам, возведенным из церемоний и предрассудков тех птиц, которые предпочитали искать оправдания своим неудачам, вместо того чтобы неустанно трудиться на пути к истинному величию.

Мыслящие чайки – как это ни парадоксально – мгновенно закрывали свой ум, едва заслышав определенные слова: «Полет», «Курган», «Великая Птица», «Джонатан». В беседена любые другие темы они проявляли не меньшую остроту ума и интеллектуальную честность, чем сам Джонатан, но при звуке его имени – или других слов, замусоленных Одобренными Учениками, – их ум наглухо схлопывался, безжалостно лязгнув, как дверь западни.

Будучи от природы любознательными, они экспериментировали с полетом, хотя никогда не использовали этого слова.

«Это никакой не полет, – уверяли они себя, – это всего лишь способ познания истины».

Таким образом, отвергая «Учеников», они сами становились подлинными учениками. Отвергая само имя Чайки Джонатана, они на практике воплощали идею, которую он принес Стае.

Это была тихая революция – без криков, без транспарантов. Но некоторые индивидуумы – к примеру, еще даже не доросший до зрелого пера Чайка Энтони – начали задавать вопросы.

– Вот, смотри-ка, – сказал Энтони некоему Одобренному Ученику, – те птицы, которые приходят послушать тебя по вторникам, делают это по трем причинам, не правда ли? Потому что считают, будто чему-то при этом учатся; потому что думают, будто, положив очередной камешек на курган, сами сделаются святыми; или же потому, что этого ожидают от них окружающие. Верно?

– Неужели тебе больше ничему не нужно научиться, птенец?

– Научиться-то мне нужно… вот только я не вижу чему. Никакие миллионы камешков не сделают меня святым, если я этого не достоин. И мне нет дела до того, что думают обо мне другие чайки.

– И каков же твой ответ, птенец? – спросил Одобренный, опешивший от такой ереси. – Как бы ты сам назвал чудо жизни? Великая-Птица-Джонатан-да-святится-Имя-Его сказал, что полет…

– Жизнь – не чудо, Одобренный. Жизнь – тоска. А твоя Великая Птица Джонатан – всего лишь древний миф, придуманный неизвестно кем. Просто сказочка, в которую верят слабаки, потому что им недостает мужества взглянуть на мир как он есть. Ты сам подумай! Чайка, летящая со скоростью двести миль в час! Я не раз пытался разогнаться, но быстрее пятидесяти никак не получается – да и то лишь во время пикирования, когда я уже почти теряю контроль над ситуацией. Существуют законы полета, которых не обойти. А если ты не веришь, тогда пойди и попробуй сам! Неужели ты искренне уверовал, что этот ваш несравненный Чайка Джонатан летал на скорости двести миль в час?

– Даже быстрее, – сказал Одобренный с неколебимой слепой верой, – и учил этому других.

– Да-да, так говорится в красивой сказочке. Но я стану слушать все эти ваши речи, Одобренный, лишь тогда, когда вы сумеете продемонстрировать, что и сами можете летать так же быстро.

Вот в чем ключ! Чайка Энтони понял это в тот самый миг, когда произнес свою последнюю реплику. Он ничего толком не знает – знает лишь то, что с радостью и благодарностью посвятит свою жизнь любой птице, которая на практике продемонстрирует все то, о чем говорит, и даст всего несколько ответов. Но эти ответы должны быть применимы на практике, они должны привносить радость и совершенство в повседневную жизнь.

А до тех пор, пока он не найдет такую птицу, жизнь будет казаться ему серой, унылой, алогичной и бессмысленной. И в каждой чайке он увидит лишь движущийся в небытие случайный сгусток из крови и перьев.

Чайка Энтони пошел своей собственной дорогой, отвергнув церемонии и ритуалы, которыми, словно коростой, обросло имя Чайки Джонатана… Так теперь стало поступать все больше молодых птиц. Да, им было тяжко осознавать тщету жизни – но эти чайки по меньшей мере были честны перед собой и достаточно мужественны, чтобы открыть глаза и увидеть, что жизнь бессмысленна.

И вот однажды в послеполуденный час Энтони неспешно летел над морем, уныло размышляя о том, что жизнь не имеет цели. А поскольку все бесцельное бессмысленно по определению, единственным уместным в такой ситуации действием будет нырнуть в океан и погибнуть. Лучше вообще не существовать, чем существовать без смысла и радости – как водоросль.

Это разумно. В этом есть безупречная логика – а Чайка Энтони всю свою жизнь ориентировался на честность и логику. Все равно придется умереть – рано или поздно, – и он не видел никакой причины продлевать скучный и болезненный опыт существования.

И вот на высоте в 2000 футов он завалился вперед и устремился прямо к воде со скоростью почти пятьдесят миль в час. Было на удивление радостно – от того, что он наконец принял решение. Нашел ответ, имеющий хоть какой-то смысл.

Приблизительно на середине этого смертельного пике, когда море словно бы завалилось на него и стало непостижимо огромным, со стороны правого крыла его со свистом обогнала другая чайка… и пронеслась мимо, словно Энтони просто стоял себе на бережку.

Птица мчалась вниз, словно белая молния, словно ворвавшийся из космоса метеор с размытыми от скорости очертаниями. Потрясенный, Энтони изменил конфигурацию крыльев, чтобы прекратить пикирование, и с беспомощным изумлением уставился вслед птице.

Белое пятно, стремительно уменьшаясь в размерах, мчалось к морю.

Затем по крутой дуге птица изменила направление полета – вот уже клюв ее направлен в небо – и закрутила бочку, долгую медленную вертикальную бочку, после чего замкнула в небе головокружительную петлю.

Наблюдая за происходящим, Энтони свалился с крыла… он совершенно забыл, где находится… восстановил равновесие… и снова свалился с крыла.

– Готов поклясться, – сказал он вслух, – готов поклясться, что это была чайка!

Энтони немедленно повернул в сторону птицы, которая, казалось, его и не заметила.

– ЭЙ! – закричал он что было сил. – Э-ГЕ-ГЕЙ! ПОДОЖДИ!

Чайка тотчас же легла на одно крыло и, сделав разворот на огромной скорости, молнией метнулась по прямой в сторону Энтони, затем заложила крутой вертикальный вираж и резко остановилась в воздухе, подобно тому, как горнолыжник останавливается внизу трассы.

– Эй! – У Энтони перехватило дыхание. – Что… что же это ты творишь? – дурацкий вопрос, но ничего другого в голову не пришло.

– Прости, если я тебя напугал, – сказал незнакомец. Его голос был чист и приветлив, как ветер. – Я не выпускал тебя из поля зрения. Просто заигрался… я бы тебя не задел.

– Нет-нет! Не в том дело, – Энтони впервые в жизни чувствовал, что он бодрствует и живет. Его переполняло вдохновение. – Что это было?

– А, это! Полет, я полагаю. Для удовольствия. Пике, резкое торможение, переход в медленную бочку и петля с переворотом в конце. Просто все вместе. Пока научишься делать все как следует, приходится изрядно попотеть, но результат впечатляет, верно?

– Это… это… прекрасно – вот что я тебе скажу! Но я никогда не видел тебя в стае…

Кто же ты, наконец?

– Можешь называть меня Джон.


Несколько слов напоследок

Можно предположить, что с последней главой связана какая-нибудь удивительная история, но это не так.

Как в голове рождаются сюжеты? Писатели, которые по-настоящему любят свое дело, говорят, что здесь имеет место подлинное таинство – своего рода магия. Этому нет объяснения.

Воображение – древняя душа. Ты слышишь его шепот в пространстве духа – тихое повествование о некоем дивном мире и об обитающих там существах, об их радостях и печалях, горестях и победах. Услышанный рассказ бывает прекрасен и завершен – вот только пока еще не облечен в слова.

Писатель так и этак ворочает образы, чтобы вписать их в увиденное действие, припоминает диалоги, стараясь воспроизвести их от начала и до конца. Нужно просто расставить буквы, пробелы, запятые – и вот повествование уже готово стремительным лыжником промчаться по искристым склонам книжной индустрии.

Книги пишут не эксперты и грамотеи – истории рождаются от прикосновения тайны к нашему безмолвному воображению. Нас годами терзают вопросы, а потом вдруг из неизвестности приходит ураган ответов – лавина стрел, сорвавшихся с незримых луков.

Так оно было и у меня. Когда я дописал четвертую часть, наваждение окончилось – история о Чайке Джонатане подошла к концу.

Я снова и снова перечитывал эту главу. Мне казалось, что все это неправда! Неужели чайки, перенявшие идеи Джонатана, смогут затем загубить дух полета безжизненными ритуалами?

Однако текст утверждал, что такое возможно. А я не верил. Я подумал, что трех глав вполне достаточно – четвертая не нужна. Опустевшее небо, затхлые слова, почти насмерть удушающие радость…

Нет, не следует это публиковать.

Но почему же я не сжег тогда эту главу?

Не знаю. Я просто отложил ее в сторону. Полагаю, четвертая часть книги все еще верила в себя, вопреки моему неверию. Она твердо знала то, что отказывался допустить я: создатели и распорядители ритуалов будут медленно, но упорно стараться задушить нашу свободу жить по-своему.

Шло время.

Минуло полвека.

Старая рукопись забылась.

И вот недавно Сабрина раскопала этот текст – пожелтевший и истрепавшийся от времени, он лежал под грудой каких-то деловых бумаг.

– Помнишь это?

– Что? – спросил я. – Нет, не помню…

Я прочел пару абзацев.

– Ах да, припоминаю. Это…

– А ты дочитай, – с улыбкой сказала Сабрина, не позволяя мне отложить в сторону старую рукопись, которая так тронула ее сердце.

Отпечатанные на машинке буквы поблекли. В стилистике текста оживал я прежний – забытый голос меня тогдашнего. Это писал не я – это писал совсем другой парень из другого времени.

Рукопись закончилась, пробудив во мне его опасения и его надежды.

– А ведь я знал, что делаю! – сказал он. – В вашем XXI веке повсюду царит засилье авторитетов и ритуалов, и сейчас они рьяно душат свободу. Неужели ты сам не видишь? Они стараются сделать ваш мир безопасным, но не свободным.

Я-молодой заново проживал свою личную историю.

– Мое время уже прошло. Но тебе еще жить.

Я снова и снова возвращался к мыслям об этом голосе – о последней главе. А может быть, мы и вправду чайки, наблюдающие закат свободы в этом мире?

И вот теперь четвертая часть снова заняла свое законное место в книге, высказывая надежду на то, что, возможно, заката свободы все же не предвидится. Когда были написаны эти страницы, никто не знал, какое будущее нас ждет. Теперь мы знаем.

Ричард Бах,

весна 2013 г.


Error

default userpic

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.